Переход в наступление

Декабрь 1941 года. Продолжаем публикацию военных воспоминаний москвича Александра Ильича ШУМИЛИНА, одного из тех, кто вынес на своих плечах непомерный груз войны и победил.

Продолжение. Начало в предыдущем выпуске «Понедельника».

Вечером нас, командиров рот, вывели в деревню Поддубье на Волге и велели ждать. Карамушко, наш командир полка, подъехал к опушке леса в ковровых саночках. Поверх полушубка на нем был белый маскхалат. Жеребца с саночками оставили в лесу, а нас вывели на открытый берег. Это была первая рекогносцировка, на которой присутствовал командир полка. Вместе с Карамушко прибыл офицер. Он зачитал боевой приказ:

«Дивизия в составе передового отряда 31-й армии 5 декабря сорок первого года переходит в наступление. ...Второй батальон 421-го стрелкового полка двумя ротами наступает на деревню Горохово. 421-му стрелковому полку к исходу дня 5 декабря приказано перерезать шоссе Москва – Ленинград и овладеть деревней Губино. В дальнейшем батальон наступает на совхоз Морозово и к исходу дня 6 декабря должен выйти на железнодорожную станцию Чуприяновка.

Перед наступлением по деревне Горохово будет дана артподготовка. Могу сообщить еще одну приятную новость – нас будет поддерживать авиация. Все ясно?»

Мы промолчали. Карамушко сел в ковровые саночки и скрылся, а мы до леса спокойно дошли пешком. Здесь были построены срубы, теплушки, сараи и навесы для лошадей. Сами штабные и тыловые заняли места в рубленых теплушках. Только солдаты стрелковых рот остались лежать на открытом снегу.

Первый раз за всю войну я получил карту местности.

– Ну что, лейтенант? – слышу я из-за плеча голос Татаринова. – Пройдем этот лист? Или ляжем под первой деревней?

– Почему не пройдем? – отвечаю спокойно.

Я вспомнил, как мы ротой ходили на деревню через Тьму. Сначала боялись, а потом обошлось без единого выстрела, и даже без единой потери.

– Как ты думаешь, доползем до шоссе? – не унимается Татаринов.

Я повернулся, посмотрел ему в глаза и ответил:

– Не волнуйся, дойдем до Берлина. Назначаю тебе место встречи на Фридрих-штрассе нумер цвай. Я знаю, чего ты боишься! Первый раз в наступление идти. А я на Тьме ходил. Вроде ничего! Идти можно.

– Меня вчера предупредили, – кивнул головой в сторону полковых теплушек Татаринов. – Струсишь в наступлении – пойдешь под расстрел! А тебя в полк не вызывали?

– Нет! Ты же знаешь, что я уже брал деревню. А вообще-то ты зря! Ты в тылу у комбата под надзором ходишь! А пойдешь в наступление, все они разбегутся. Будут на тебя только по телефону орать.

В ночь на 5 декабря роту Татаринова послали тихо переправиться через Волгу. Он должен был подойти под крутой обрыв в мертвое пространство и, постреливая, не давать немцам спать до утра.

Я просил комбата, чтобы мою роту тоже послали под берег. Мне было сказано, что я вместе со всеми на рассвете перейду в наступление, буду брать Горохово, и дивизия не разрешила без времени соваться туда.

Как потом стало известно, комдив Березин доложил в штаб 31-й армии, что в ночь с 4 на 5 декабря дивизия захватила плацдарм на том берегу для наступления. Я был поражен. Слова не вязались с делом. Чего там захватывать? Иди ночью и ложись под бугор.

К утру 5 декабря мы были на ногах. Получив водку, хлебово, сухари и махорку, в дорогу на тот свет, как сказал кто-то из солдат, мы были готовы идти через Волгу. Раздав по горсти патрон, снабженцы поспешно убрались в глубину леса.

Роту частями вывели за деревню Поддубье, на исходные позиции. До рассвета оставались считаные минуты. Я смотрел в ту сторону, куда нам предстояло идти. Русло Волги совершенно не выделялось на белом фоне снежной равнины. И только на той стороне реки стоял крутой и высокий обрыв, за кручей которого были видны темные стены передних домов. До деревни отсюда идти и идти!

Немцы сидели в деревне и постреливали из пулемета. Накануне немцы из артиллерии не били. Я думал, что мы без особых потерь преодолеем русло Волги и возьмем Горохово. Правее и сзади от меня замелькали фигуры солдат соседнего батальона. Немцы заметили движение солдат. И в тот же момент из-за горизонта на нашу деревню полетели залпы немецких орудий.

Деревня была от нас метрах в ста. Удары снарядов о землю мы ощущали короткими толчками. Но вот часть немецких батарей ударила по замерзшему руслу реки. Немцы поставили мощный заградительный огонь на фарватере. Мы лежали и смотрели, как рушится лед, как вздымаются мощные взрывы. Ждали, когда нам дадут команду «В атаку!» Почему с подачей сигнала тянут? Мне казалось, что момент начала атаки срывается. Пока мы лежим, немец разобьет весь лед. Телефонная связь оборвалась.

Я позвал ординарца, мы вскочили и побежали к крайней избе. За ней была отрыта землянка, в ней сидели связисты. Подбегаю к двери и рывком открываю ее. Навстречу мне из землянки вываливает какая-то бабенка, а за ней наш комбат.

– Кому война, а кому хреновина одна! – говорю я.

Комбат, услышав мои слова, отстраняет рукой бабенку и смотрит на меня в упор.

– Ты чего здесь?

– Связь оборвана! Когда приказ будет вперед идти? Немцы лед рушат! Потом вплавь пойдем?

– Командир полка даст команду – я связного пришлю! Все понял?

– Понял!

– А раз понял, вали отсюда!

Я посмотрел на него выразительно, сплюнул и пошел обратно в роту.

Залпы один за другим следовали по деревне. Я посмотрел вперед на русло реки, там тоже рвались снаряды.

«Не смерть страшна! – рассуждал я, глядя на вскипающую воду и летящие глыбы льда. – Ее не избежать, если на тебя вдруг обрушатся снаряды. Страх перед смертью! – вот что кошмаром давит сейчас. За бугром стоит деревня. Тебе ее нужно брать. А за ней еще одна, и еще, и еще! Когда ты встретишься со смертью? Что лучше? Сразу отделаться? Провалиться под лед? Или потом под какой-нибудь деревней отдать свою душу? Русский Иван всегда надеется на авось. Авось лучше потом! Но сколько раз придется рассчитывать на этот авось, если тебе предстоит воевать не день, не два, не неделю и не месяц?

Из-за леса, где сидели наши тыловики, послышался рокот мотора, и самолет И-16 в количестве одной штуки, задевая за вершины елей, вывалил вперед. Он пролетел полукруг над Волгой, стреляя из пулемета.

На снежном покрове правее нашей роты я заметил движение, послышались голоса, стали подниматься солдаты. К нам прибежал батальонный связной. Поступила команда подниматься в атаку. Красной ракеты не будет. Ракетницу не нашли.

Я поднял роту, и мы, раскинувшись в цепь, пошли к руслу реки. Подойдя к краю вскрытого льда, каждый из нас на ходу стал выбирать твердую перемычку, по которой можно было перебежать на ту сторону. Повсюду огромные воронки, и весь лед покрыт водой. Топтаться на месте ни секунды нельзя. А куда ступать? Везде вода под ногами! Снаряды рвутся кругом.

– Давай вперед! Быстрее до твердой земли! – закричал я и ступил ногой на перемычку. Солдаты падают, вскакивают, вскидывают руки, падают в промоины и исчезают в потоках воды. Вот снаряд откинул солдата ударной волной, и шинель у нас на глазах расползается на отдельные части. Никто никого не спасает! Взрывы следуют один за другим. Под ногами пенится и бурлит ледяная вода. Где тут край пробоины, а где залитая водой перемычка?

И вдруг бегущие столбенеют. Они оказываются на краю бурлящей стремнины. Куда мы бежим? В какой стороне обрывистый берег, где наши и где немцы? Перед глазами летящая стена изо льда и воды. Кажется, что в лязге и грохоте снарядов мы бежим совсем в другую сторону. Земля поменялась местами с небом, и мы летим в преисподнюю, еще не убитыми.

Но вот плешины воды, кровавые глыбы льда, ревущие снаряды остались сзади! У Татаринова глаза вылезли из орбит, когда мы появились на краю воды из смерча и скрежета. Рота Татаринова сухая и целая. А мы по горло в воде и тут же у него на глазах покрываемся белым инеем. Но это ничего не значит. Татаринов знает, что мне идти на деревню. Приказа никто не отменял. Деревню брать мне.

– Вот этой расщелиной, – сказал я Черняеву, – поведешь своих солдат вверх на деревню! Я следую со взводом Сенина. Если нас положат пулеметным огнем, то ты ворвешься в деревню, обойдя два крайних дома. Я прямо на бугор! Давай быстро! Пока немцы не перенесли заградительный огонь по бугру, подходи к ним ближе, будет меньше потерь!

Немцев в деревне оказалось немного. Человек десять, не больше. Увидев нас у крайних домов, они заметались и побежали к середине деревни. Мы перешли улицу у них на глазах, и они, видя, что мы не стреляем, бросились наутек.

Деревню мы, как говорят, заняли без выстрела. Мы шли по дороге, а немцы драпали от нас.

Деревню Губино мы увидели не сразу. Сначала показались трубы и засыпанные снегом крыши, а потом бревенчатые стены домов. Деревня стояла у самого леса.

Группа немцев, за которой мы шли, вбежала в деревню и посеяла панику. Мы видим, как из домов выбегают другие солдаты. Их стало больше, но они с перепугу бегут из деревни. В Губино мы тоже входим без выстрела. Мы прошли деревню до крайнего дома и остановились.

Сержант Стариков захватил живого немца. Вот как это случилось: немец стоял на посту и сильно замерз, пришел в дом и залез спать на печку. От тепла его разморило, он быстро уснул, но слышал во сне крики, голоса и хлопанье дверями. От чего проснулся, вспомнить не мог. Знакомые голоса за окном притихли, и он уловил на улице непонятную русскую речь. Немец похолодел от ужаса. Скрипнула дверь и на пороге в клубах белого пара показались русские.

Летом, когда они брали русских в плен пачками, те казались ему какими-то худыми и маленькими. А эти стояли твердо на ногах и выглядели широкоплечими великанами. Зимой у наших солдат под шинелями были надеты ватники, и по сравнению с ними немец казался худым и тощим. Он долго не мог опомниться, но через некоторое время все же пролепетал:

– Гитлер капут! Криг цу энде!

– Капут! Капут! – подтвердили наши.

Я велел немцу опустить руки. Хотел допросить его, но на первой же фразе весь мой запас слов куда-то исчез. Потом, несколько успокоившись и собравшись с мыслями, я спросил его, из какой он части, где находится артиллерия и есть ли на данном участке фронта танки.

Если посмотреть на пленного, то он по сравнению с нашими солдатами одет на летний манер. Жиденький воротничок у него поднят, пилотка натянута на уши, на шее веревочкой висит какого-то грязного вида тряпица. Смотрю на него в профиль, мне кажется, что он вроде горбатый. Похлопав по спине, убеждаюсь, у него и там куча тряпья, которой он прикрыл позвоночник.

– Посмотри, – говорю я сержанту, – чем вшивые кавалеры прикрывают себе хребты. Чтобы тряпье со спины не спадало, немец его вокруг себя веревочкой обвязал. Изобретение века, – смеюсь я.

– Хинаб! – говорю я немцу и показываю на лавку. – Ну а дальше что?

– Вайтер? – переспрашивает он. – Гитлер капут! Криг цу энде!

– Для тебя-то война кончилась! – сказал я. – А для нас она только начинается!

Недовольный комбат неожиданно появился в деревне Губино и заорал на меня:

– Почему остановился в деревне? Почему не выполняешь приказ? Я что, мальчик, бегать за тобой?

– Допрашивал пленного, – спокойно ответил я.

– Какого еще пленного? – заорал он. – Тебе было приказано без остановки двигаться вперед! Почему не занял совхоз Морозово?

– Первый раз слышу! Мне приказано к исходу дня перерезать Московское шоссе и попытаться с ходу взять Губино. Вот я и здесь! А в Морозове по приказу мне положено быть завтра.

– Мне нужно Морозово! Ты понял, что мне нужно?

– Вот ты его и бери! «Мне нужно, мне нужно». А мне нужно высушить одежду на солдатах и дать им отдых, хоть несколько часов! Тебе нужно Морозово, а мне нужно солдат накормить! Ты посмотри на них, они все покрылись льдом.

– Чтобы через два часа тебя в деревне не было! Пойдешь по дороге через лес, выйдешь на опушку и займешь оборону перед совхозом «Морозово». Туда пошлем твоего старшину с продуктами. В шесть ноль-ноль перед рассветом по Морозову будет дан залп нашей артиллерии. После залпа поднимаешь своих солдат и цепью пойдешь в атаку на Морозово. Все понял?

– А что Морозово представляет собой?

– Увидишь, когда возьмешь!

Печатается с сокращениями